Неточные совпадения
Ее крупная фигура покачивалась, и как будто это она встряхивала сумрак. Самгин возвратился в зал, вспомнив, что тихий роман с Никоновой
начался в такой же дождливый
вечер; это воспоминание тотчас же вызвало у него какую-то торжественную грусть. В маленькой комнате шлепались на пол мокрые тряпки, потом раздался возмущенный возглас...
А мы с ним, надо вам знать-с, каждый
вечер и допрежь того гулять выходили, ровно по тому самому пути, по которому с вами теперь идем, от самой нашей калитки до вон того камня большущего, который вон там на дороге сиротой лежит у плетня и где выгон городской
начинается: место пустынное и прекрасное-с.
Началось с охотничьих собеседований, устройства выставок, семейных
вечеров, охотничьих обедов и ужинов по субботам с дамами и хорами певиц, цыганским и русским.
Здесь игра
начиналась не раньше двух часов ночи, и бывали случаи, что игроки засиживались в этой комнате вплоть до открытия клуба на другой день, в семь часов
вечера, и, отдохнув тут же на мягких диванах, снова продолжали игру.
К
вечеру мы дошли до того места, где две речки сливаются вместе, откуда, собственно, и
начинается Лефу [Ле-фу-хэ — река счастливой охоты.]. Здесь она шириной 6–8 м и имеет быстроту течения 120–140 м в минуту. Глубина реки неравномерная и колеблется от 30 до 60 см.
Китайцы в рыбной фанзе сказали правду. Только к
вечеру мы дошли до реки Санхобе. Тропа привела нас прямо к небольшому поселку. В одной фанзе горел огонь. Сквозь тонкую бумагу в окне я услышал голос Н.А. Пальчевского и увидел его профиль. В такой поздний час он меня не ожидал. Г.И. Гранатман и А.И. Мерзляков находились в соседней фанзе. Узнав о нашем приходе, они тотчас прибежали.
Начались обоюдные расспросы. Я рассказывал им, что случилось с нами в дороге, а они мне говорили о том, как работали на Санхобе.
Вечером я узнал от него, что на 4 км ниже в Иман впадает еще одна большая река — Нэйцухе [Нэй-чу-хэ — река, вытекающая изнутри.]. Почти половина ее протекает по низине Лофанзы среди кочковатых болот, покрытых высокой травой и чахлой кустарниковой порослью. По его словам, Нэйцухе очень извилиста. Густые смешанные леса
начинаются в 40 км от Имана. Потом идут гари и лесные болота. Из притоков Нэйцухе река Хайнето [Хэй-ни-дао — дорога с черной грязью.] славится как местность, богатая женьшенем.
А после обеда Маше дается 80 кол. сер. на извозчика, потому что она отправляется в целых четыре места, везде показать записку от Лопухова, что, дескать, свободен я, господа, и рад вас видеть; и через несколько времени является ужасный Рахметов, а за ним постепенно набирается целая ватага молодежи, и
начинается ожесточенная ученая беседа с непомерными изобличениями каждого чуть не всеми остальными во всех возможных неконсеквентностях, а некоторые изменники возвышенному прению помогают Вере Павловне кое-как убить
вечер, и в половине
вечера она догадывается, куда пропадала Маша, какой он добрый!
Разве только вообще сказать, что та перемена, которая
началась в характере
вечера Веры Павловны от возобновления знакомства с Кирсановым на Васильевском острове, совершенно развилась теперь, что теперь Кирсановы составляют центр уже довольно большого числа семейств, все молодых семейств, живущих так же ладно и счастливо, как они, и точно таких же по своим понятиям, как они, и что музыка и пенье, опера и поэзия, всякие — гулянья и танцы наполняют все свободные
вечера каждого из этих семейств, потому что каждый
вечер есть какое-нибудь сборище у того или другого семейства или какое-нибудь другое устройство
вечера для разных желающих.
Снова
началось что-то кошмарное. Однажды
вечером, когда, напившись чаю, мы с дедом сели за Псалтырь, а бабушка начала мыть посуду, в комнату ворвался дядя Яков, растрепанный, как всегда, похожий на изработанную метлу. Не здоровавшись, бросив картуз куда-то в угол, он скороговоркой начал, встряхиваясь, размахивая руками...
В начале ноября было особенно холодно. На реке появились забереги, и это значительно облегчило наше путешествие. Все притоки замерзли. Мы пользовались ими для сокращения пути и к
вечеру дошли до того места, где Дагды сливается с Нунгини. Отсюда, собственно, и
начинается река Нахтоху.
Сегодняшняя вечерняя заря была опять очень интересной и поражала разнообразием красок. Крайний горизонт был багровый, небосклон оранжевый, затем желтый, зеленый и в зените мутно-бледный. Это была паутина перистых облаков. Мало-помалу она сгущалась и наконец превратилась в слоистые тучи. Часов в 10
вечера за нею скрылись последние звезды.
Началось падение барометра.
К
вечеру засвежело, и
начался шторм.
Перхунов и Метальников постоянно враждовали друг с другом и редко встречались. Но зато когда встречались, то
начиналась бесконечная потеха. Задирой являлся, конечно, Перхунов, а Метальников только щетинился, но оба были так «уморительны», что встречи эти надолго оставляли по себе веселый след, сообщавший живость и разнообразие неприхотливым собеседованиям, оглашавшим стены помещичьих гнезд в длинные зимние
вечера.
Сряду три дня матушка ездит с сестрицей по
вечерам, и всякий раз «он» тут как тут. Самоуверенный, наглый. Бурные сцены сделались как бы обязательными и разыгрываются,
начинаясь в возке и кончаясь дома. Но ни угрозы, ни убеждения — ничто не действует на «взбеленившуюся Надёху». Она точно с цепи сорвалась.
Таково веселье на братчинах спокон веку водилось… «Как все на пиру напивалися, как все на пиру наедалися, и все на пиру пьяны-веселы, все на пиру порасхвастаются, который хвастает добрым конем, который хвастает золотой казной, разумный хвалится отцом с матерью, а безумный похвастает молодой женой… А и будет день ко
вечеру, от малого до старого начинают робята боротися, а в ином кругу на кулачки битися… От тоя борьбы от ребячия, от того боя кулачного
начинается драка великая» [Былина о Ваське Буслаеве.].
Закрытие университета подняло сочувствие к нему всего города. На Невском в залах Думы открылись целые курсы с самыми популярными профессорами.
Начались, тогда еще совсем внове, и литературные
вечера в публичных залах. В зале Пассажа, где и раньше уже состоялся знаменитый диспут Погодина с Костомаровым, читались лекции; а потом пошло увлечение любительскими спектаклями, в которых и я принимал участие.
Часов около восьми
вечера гроза утихла на несколько минут, но только для того, чтобы потом
начаться с новым ожесточением.
Это было глупо, но в этот
вечер все мы были не очень умны. Наша маленькая усадьба казалась такой ничтожной под налетами бурной ночи, и в бесновании метели слышалось столько сознательной угрозы… Мы не были суеверны и знали, что это только снег и ветер. Но в их разнообразных голосах слышалось что-то, чему навстречу подымалось в душе неясное, неоформленное, тяжелое ощущение… В этой усадьбе
началась и погибла жизнь… И, как стоны погибшей жизни, плачет и жалуется вьюга…
Гроза
началась вечером, часу в десятом; мы ложились спать; прямо перед нашими окнами был закат летнего солнца, и светлая заря, еще не закрытая черною приближающеюся тучею, из которой гремел по временам глухой гром, озаряла розовым светом нашу обширную спальню, то есть столовую; я стоял возле моей кроватки и молился богу.
Чтение отчета за вторые три декады
началось в девять часов
вечера и шло довольно беспорядочно.
На дворе
начинался вечер.
Перед
вечером у нее
началось в груди хрипение, которое становилось слышным по всей комнате.
Причиной такой продолжительной своей болезни он был сам. Едва он начал приходить в сознание, как настойчивыми мыслями о прошлом ухудшал свое положение. Он приказал перевесить портрет княжны Лиды из кабинета в свою спальню и по целым дням лежал, вперив в него свои воспаленные глаза. К
вечеру происходил пароксизм и
начинался бред.
В первый год, вследствие траура, жизнь в доме Шестовых была сравнительно тиха и однообразна, хотя приемы и
вечера без музыки
начались чуть ли не через месяц по приезде.
Новский и Карамышев согласились вполне с этим заключением.
Начался допрос свидетелей. Когда прислуживавшие
вечером княгине лакей и горничная показали, что оставили ее в номере с ее сиятельством княжной Маргаритой Дмитриевной, в уме Карамышева снова мелькнула мысль, что княжну также видели шедшей накануне по направлению к кабинету, в котором нашли на другой день мертвой ее дядю.
Вечером масонские разговоры в присутствии нового лица, конечно, не могли
начаться, а дождь между тем хлестал в окна. Музыка тоже утомила несколько играющих.
Начинается шум, mesquineries, [мелкие препирательства (франц.)] резкости вроде тех, которые мы слышали вчера
вечером.
По-видимому, знакомство
началось не далее как вчера
вечером, но в речах обоих собеседников уже царствовала та интимность, которою вообще отличаются излияния людей, вполне чистых сердцем и не имеющих на душе ничего заветного.
К
вечеру, впрочем, лихорадочное состояние усилилось и
начался бред.
Обед вышел поздний и прошел так же натянуто, как и
начался. Лука Назарыч вздыхал, морщил брови и молчал. На дворе уже спускался быстрый весенний
вечер, и в открытую форточку потянуло холодком. Катря внесла зажженные свечи и подставила их под самый нос Луке Назарычу.
Моленье
началось с
вечера.
Наконец она приобрела достаточно смелости, чтобы выступить в открытую борьбу, и вот, по
вечерам, между барским домом и Иохимовой конюшней
началось странное состязание. Из затененного сарая с нависшею соломенною стрехой тихо вылетали переливчатые трели дудки, а навстречу им из открытых окон усадьбы, сверкавшей сквозь листву буков отражением лунного света, неслись певучие, полные аккорды фортепиано.
А теперь, описав наше загадочное положение в продолжение этих восьми дней, когда мы еще ничего не знали, приступлю к описанию последующих событий моей хроники и уже, так сказать, с знанием дела, в том виде, как всё это открылось и объяснилось теперь. Начну именно с восьмого дня после того воскресенья, то есть с понедельника
вечером, потому что, в сущности, с этого
вечера и
началась «новая история».
Начался для меня какой-то светлый, головокружительный, непрерывный праздник. Каждый раз, когда я
вечером прощался, они меня приглашали к себе на завтра, и я совсем исчез из дому. Но теперь были праздники, а у нас дома смотрелось на это так: праздники — для удовольствий, в это время веселись вовсю. Зато будни — для труда, и тогда удовольствия только мешают и развлекают. А теперь были праздники.
4 января, в день моего рождения, был, по обыкновению, танцевальный
вечер у нас, — были и Конопацкие. 5 января — пост, и в гости нельзя. Шестое — последний день праздников — провел у Конопацких. Я их пригласил прийти весною к нам в сад. Простились. И — трах! — как отрезано было ножом все наше общение.
Началось учение, — теперь в гости нельзя ходить; это слишком развлекает. Но в душе моей уж неотступно поселились три прелестных девических образа.
Я собирался уезжать. Жил я совсем один в небольшом глинобитном флигеле в две комнаты, стоявшем на отлете от главных строений. 1 октября был праздник покрова, — большой церковный праздник, в который не работали. Уже с
вечера накануне
началось у рабочих пьянство. Утром я еще спал. В дверь постучались. Я пошел отпереть. В окно прихожей увидел, что стучится Степан Бараненко. Он был без шапки, и лицо глядело странно.
Уже за несколько дней
началась подготовка к
вечеру. Мы все чистили миндаль для оршада, в зале и гостиной полотеры натирали воском наши крашеные (не паркетные) полы. Мама приезжала из города с пакетами фруктов и сластей. У всех много было дел и забот.
К
вечеру, едва смерклось, как
началась агония. Сравнительно он умирал покойно и уже в полном сознании сказал жене...
По утрам и
вечерам летают они в поля на хлебные скирды и копны; особенно любят гречу, называемую в Оренбургской губернии дикушей, и упорно продолжают посещать десятины, где она была посеяна, хотя греча давно обмолочена и остались только кучи соломы. В конце сентября деревья начинают сильно облетать, и тетерева уже садятся на них по утрам и
вечерам.
Начинается осенняя охота.
Чем более весна переходит в лето, тем позднее по
вечерам начинают тянуть вальдшнепы, так что в начале июля тяга
начинается тогда, когда уже совсем стемнеет и стрелять нельзя.
Вечер у полковницы Усовой уже
начался.
Начались для нее томительные, скучные дни сидения в гостинице одной, так как Владимир Игнатьевич уезжал с утра и не являлся до позднего
вечера.
В шестом часу
вечера уже
начался первый акт оперы Гольдини «На луне», и зрители с напряженным вниманием следили за игрой артистов, восхищаясь музыкой знаменитого композитора того времени Паизиэлло.
В эту эпоху спектакли
начинались обыкновенно в пять часов
вечера и кончались не позднее десятого часа.
— Я говорю, — настойчиво перебила Наташа, — вы спросили себя в тот
вечер: «Что теперь делать?» — и решили: позволить ему жениться на мне, не в самом деле, а только так, на словах,чтоб только его успокоить. Срок свадьбы, думали вы, можно отдалять сколько угодно; а между тем новая любовь
началась; вы это заметили. И вот на этом-то начале новой любви вы все и основали.
Жутко стало ему, наконец, в темноте: давно уже
начался вечер, а огня не зажигали.
Жизнь в Серединском была довольно оживленная. То и дело собирались соседи, по
вечерам устраивались танцы, игра в карты, а по первой пороше
начались охоты, продолжавшиеся по несколько дней.
Вечером сошлись остальные ординарцы и адъютанты, с которыми познакомили Николая Герасимовича, и
началась попойка, окончившаяся позднею ночью.
Ужин шел недолго, хотя состоял из нескольких блюд и
начался супом с потрохами. Разговор десять раз завязывался, но не клеился, а Горданов упорно молчал: с его стороны был чистый расчет оставлять всех под впечатлением его недавних речей. Он оставался героем
вечера.